Осенний блюз

…Помните у Тютчева:

«Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора –

Весь день стоит как бы хрустальный,

И лучезарны вечера…»

…Так писал поэт о бабьем лете. И именно эта пора пришла сейчас в Алматы. Наверное, самое лучшее, любимое многими горожанами, время года. Конечно, по-своему хороши и лето, и зима. Но осень…

И лучше всего в один из «хрустальных» дней или «лучезарным» вечерком, отбросив в сторону заботы, забыв на время об опостылевшей рутине, просто пройтись по парку. Хотя бы по парку Панфиловцев.

…Вот на фоне пушки снимается семейство («На фоне Пушкина снимается семейство» – Булат Окуджава), дети кормят голубей у стен старинного собора, по желтеющей траве крадётся чёрный кот, намеривающийся позавтракать пушистой белкой… Но не тут-то было. Рыжая бестия в считанные секунды взлетает на верхушку десятиметрового тополя, и охотнику остаётся только облизываться.

…Покачиваясь на паутинке, пролетает к новому месту жительства миниатюрный паучок; взявшись за руки и не замечая никого вокруг, бредут влюблённые пары; студенты близлежащих вузов оккупировали скамейки и отдают должное янтарному напитку…

Всем здесь хорошо. И только бомжиха, что живёт у входа в парк уже третий месяц, тихо материт наступившее время. Её не отапливаемая «квартира» не приспособлена к осени. А впереди – зима.

Как тут не вспомнить того же Тютчева:

«Ущерб, изнеможенье – и на всём

Та кроткая улыбка увяданья,

Что в существе разумном мы зовём

Божественной стыдливостью страданья».

Бомжей здесь предостаточно. И совсем нестыдливых. Наоборот, даже агрессивных порой. Собирая нехитрый бутылочный улов, они как-то умудряются существовать на прибыль от него. И не унывают. Вот один из них, кормит голубей. Рядом с ним початая бутылка портвейна. Он неторопливо крошит хлеб, бросает крошки у самых ног. Отхлёбывая из бутылки, пытается завязать беседу:

– Не желаешь портвешку? Недурственное пойло, бывает и хуже. Будоражит ум. Рождает фантазии. А?

– Какие фантазии?

– Думаешь, зачем я кормлю голубей? Говорят, что в них обитают души умерших. Или что-то вроде того. Кто помогает птицам, тому помогает Бог.

– А в бездомных собаках?

– Что «в бездомных собаках»?

–  Души.

–  Откуда же я могу знать? На-ка, выпей, а то совсем свихнёшься от таких вопросов.

…Вот такой осенний диалог.

Когда-то Анна Ахматова сказала об этом времени года: «Заплаканная осень, как вдова…» Конечно, это о своём, сокровенном. В последние дни лета мужа – Гумилёва – расстреляли Советы. 25 августа 21-го, в Кронштадте. Осень – вдова, лишившаяся лета, Ахматова – вдова. Настроение…

Я был в Петербурге (тогда Ленинграде), когда умерла сама Ахматова. Это было в марте 66-го. 5 марта. По иронии судьбы – в годовщину смерти Сталина, которую она всегда отмечала. Наверное, не могла простить «усатому» того знаменитого постановления, после которого почти на десять лет была отлучена от большой поэзии, и даже её имя надо было произносить с опаской.

Помню, с неба накрапывал противный весенний дождь. А здесь, в Никольском соборе, где проходило отпевание, было тепло, пахло ладаном. Ахматова лежала в гробу величественная, ее знаменитый нос, казалось, с насмешкой поглядывал на собравшихся. Как тут не процитировать:

«Я не плачу, я не жалуюсь,

Мне счастливой не бывать

Не целуй меня усталую, –

Смерть придет поцеловать».

…Странно устроен человек. Вот иду по осеннему парку, а память подсказывает нечто далекое от сегодняшнего дня, от Алматы. Гумилёв, Ахматова. Настроение…

…Рядом идёт, пьёт на скамейках пиво «племя молодое, незнакомое». Это из Пушкина. И дальше: «…Не я увижу твой могучий, поздний возраст». И не я, конечно. Я их вижу сегодняшних – молодых, красивых. В чём-то отличающихся от нас – нынешних и вчерашних. И в чём-то похожих.

Кстати, Пушкин тоже любил осень. Вспомните:

«Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса…»

«Багрец и золото» – под ногами. Иду, ворошу его ногами. Рождаются строчки: «Роняет парк багряный свой убор». Нет, кажется, что-то подобное было. У того же Пушкина. Только о лесе. Какой удар от классика!

Ба! А вот, кажется, и живой классик. Живописнейшего вида парень. Хэмовская борода, шляпа – типа сомбреро, широкий блестящий ремень на брюках-клёш. Сидит на пеньке, что-то чертит палочкой. Прислушиваюсь: «Вода не утоляет жажды. Я знаю – пил её однажды».

И вдруг: «Мужик, дай на пиво…» На, мне не жалко! Вместе выпьем.

Такое уж настроение…