Уже не зона, ещё не воля…

Посещение учреждения пенитенциарной системы, пускай даже просто колонии-поселения, это всегда что-то если не страшное, то давящее, гнетущее. И от тебя не зависит, исчезнет ли это ощущение. Ты пришел сюда на час, а обстановка здесь создавалась годами. Всего не уразумеешь.

На поселение в населенный пункт Тартугай, в ЗК-1694, хотят с «пятерочки» все. «Пятерочка» – это колония строгого режима в черте Кызылорды. Для особо отличившихся. Переводят, конечно, даже не половину тех, кто, посчитав себя «твердо ставшим на путь исправления», пишет просьбы об этом. Так, небольшую часть. И отправку вчерашних соседей по нарам в тартугайское учреждение «строгач» празднуют как отъезд на курорт.

– Только на «курорте» нашем баловаться никому из новичков не советую, – подполковник Жарас Карсакбаев похож на пожилого лиса, вроде бы улыбается, а в глазах сталь. – Тех, кому не ясно, как себя вести, отправлю обратно за колючку. Жалости не испытаю.

«Непонятливых» бывает мало, и их действительно отправляют обратно на зону, а большинство поселенцев сразу принимают правила проживания и начинают ждать. Чего? Условно-досрочного освобождения. С поселения это обычный путь домой.

Приехала в Тартугай я с членами общественной наблюдательной комиссии (ОНК) против пыток и бесчеловечного содержания в исправительных учреждениях Казахстана. ОНК организация бескомпромиссная, поэтому за честнейшими взглядами сотрудников ЗК-1694 просвечивается смутное беспокойство. Не знаю, как от наблюдателя, а от журналиста мелкие грехи скрывать бесполезно. Они прут из всех щелей. Вонь от испорченной канализации в столовой никак не выветришь. Аккуратно выставленные в холодильнике пробы завтрака и обеда в литровых банках аппетита не вызывают. Мечеть на замке, магазин тоже. И даже игра средь бела дня в футбол говорит о важном: колонистам не хватает работы. А работать они хотят все. И бывают довольны, когда под конвоем их отправляют на стройки, назначают на общественные работы, дворниками, кочегарами в котельную. Раньше труд ЗК здесь был уважаем и необходим. Сейчас все так себе, лишь бы время шло и мелочь капала. Нынче на поселении в Тартугае семь десятков человек, а еще в начале девяностых размещали в общежитиях до полутора тысяч человек, до сих пор окрестности украшают развалины жилых корпусов и производственных комплексов. Работал в черте поселения огромный кирпичный завод, качество продукции которого было «супер». Вагоны кирпича загружали ежедневно, чтобы отправить на самые ответственные стройки. Все это исчезло не потому, что было не нужно. Заводские руины – символ безалаберности сразу нескольких систем, КУИС в том числе. Кстати, есть в области еще одни такие руины, и тоже кирпичного предприятия. В той самой «пятерочке», «строгаче».

Я обхожу здание мечети, рассматривая его в объектив, пытаясь вместить в кадр полностью, и как бы невзначай спрашиваю сопровождающего меня офицера, «обиженные», мол, у вас есть?

– Да, есть, конечно, – отвечает тот, – только они все сегодня на флюорографии в поселке Шиели.

Я громко смеюсь, офицер не понимает почему. В ОНК принято первым делом говорить с заключенными «низшей масти». А те жаловаться любят. Случайно ли они, причем все сразу, оказались на обследовании именно сегодня?

Среди колонистов нашлось немало старых знакомцев. Вот Коля Назаренко, парень столичный, отбывший за убийство жены уже две трети своего шестилетнего срока и все еще желающий доказать этому миру, что никого он не убивал. У него прямой взгляд и твердый характер, большая часть окружающих его людей верят в то, что Николай – «ошибка следственной группы». Если так, то дорого обошлась Назаренко чужая ошибка.

А у красавицы Мары чемоданное настроение. Ей послезавтра на свободу. Она вальяжно расхаживает по общей территории, а потом пойдет к себе в отдельную комнату барака для семейных. Случается так, что колонистки выходят замуж прямо в поселении за мужчин, тоже отбывающих здесь наказание. Такой муж и у Мары, он уже на свободе, но с момента освобождения регулярно навещает супругу, живет в ее комнате по нескольку дней. Я вспоминаю, за что Мару посадили. Она, бывшая «мамка», облила бензином и подожгла девушку, как писали тогда газеты, «за отказ заниматься проституцией».

– И дали срок, дай бог! – встает в позу Мара. – Так она же жива осталась, ее никто убивать и не собирался, так, поучить. К тому же я ей пластическую операцию оплатила. После нее та «жертва» в сто раз лучше выглядит, чем раньше. Желаю Маре больше не попадать за решетку.

А вот этого человека нужно обязательно расспросить кто он такой. У него счастливые глаза. Глаза-огоньки. Он заметил мое любопытство к нему и спрашивает:

– Хотите в гости?

– А можно?

– Да запросто.

И я по дорожке меж сугробами иду к домику, где одна из комнат выделена администрацией учреждения «алматинцам» Арсену и Галие. За мной хвостиком плетется старлей, оберегает от внештатной ситуации. Арсен распахивает дверь своего жилища, и на меня обрушиваются тепло, запахи детской одежды и домашней кухни, яркие цвета теплых покрывал.

Ей вот-вот исполнится тридцать, его возраст чуть перевалил за третий десяток. Сидит он уже девять лет по «наркостатье». Приговорен был сначала к десяти годам строгого режима, за колючкой добавили еще три «за отказ от работы». Говорит, что все это «туфта», что наркотой не торговал, что все, что у него нашли при задержании, в частности, меченые деньги, ему подбросили. Не суть, впрочем, дела. Мы наконец-то не о зоне – о любви.

Тараз – Алматы – Астана – Кызылорда. Зоны менялись, и было все равно, в какой из них ждать свиданий с любимой женщиной. Он жил ими. Когда Арсена забрали, у него уже были юная жена и две крохи-дочки, Анель и Диана. Через шесть лет поездок на свидания у Галии родилась еще и Альбина. Девчушка – вылитый отец.

– Десять месяцев назад меня перевели в колонию-поселение, – вспоминает Арсен, – и Галия тут же взяла троих детей, собрала самые необходимые вещи и приехала ко мне. Администрация выделила нам комнату, я работаю в котельной, получаю за это зарплату, еще мне выдают мой паек. Галия умудряется всю семью вкусно кормить на то, что есть. Мысленно примеряю шкуру этой красивой женщины на себя. Нет, я бы, наверное, не поехала в глухомань из столицы, не повезла с собой детей. Ради чего?

– Я люблю Арсена, – Галия, раскатывая тесто за низеньким столиком, разговаривает со мной. – Он мой муж, отец моих дочерей. Раз мы можем наконец-то жить с ним, мы будем здесь жить.

Девочки ходят в сельскую школу. Галие очень не хватает друзей и подруг, общения, развлечений. Зато вдоволь у нее домашней работы, все удобства во дворе барака, а на домочадцев только успевай готовить, стирать, гладить. Но ни разу женщина не пожалела, что стала, как здесь говорят, «декабристкой».

– Мы еще и мальчика родим, скоро папе можно будет хлопотать об условно-досрочном освобождении. И поедем домой. Хотя наш дом везде, где мы вместе.

Арсена беспокоит то, что жена в буквальном смысле слова разделяет с ним его наказание. Она не заслуживает такой кары и не должна ее нести. Но… разве ей прикажешь снять с плеч часть его груза. Это все равно, что отвергнуть любовь.